Д. С. Худяков ПУТЕШЕСТВИЕ ПО БЕРЕГАМ МОРЕЙ, КОТОРЫХ НИКТО НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ. - ЧАСТЬ2 - ПРОДОЛЖЕНИЕ-6

Автор: Дмитрий Сергеевич Худяков

Дата: 2015-05-04

                                                                                                                   ОХОТА НА АКУЛ

…Но понял я: чтоб отыскать все это,
Не надо отправляться никуда.
Все чудеса под боком, а не где-то,
И стоит лишь не пожалеть труда…

Расул Гамзатов

Охотиться на ископаемых акул проще, чем на современных. Для этого не надо акваланга, ласт, подводного ружья или гарпуна. Не надо даже ехать куда-то на далекое море. Все снаряжение — металлическое сито, которое можно сделать из широкой консервной банки, пробив в ее дне гвоздем побольше отверстий. Однако, чтоб такая охота оказалась удачной, надо суметь найти подходящее место. Таким как раз и является самый верх сеноманских песков и фосфоритовый слой над ними.

…Устье оврага Можжевелового. Поднимаемся по песчаному склону, усаживаемся поудобнее. А теперь загребай песок ситом и тряси… Пусто? Еще раз!.. Опять — одни камушки? Ничего, любая серьезная охота требует терпения. Еще раз загребай песок… Есть?.. Ух ты, какой зубище попался! Ну, что же, продолжай!..

Время летит незаметно. Солнце уже склонилось к плоской вершине Сырт-горы, стоящей за оврагом. Начала спадать дневная жара. В коробочке накопилось немало различных находок, но мы все загребаем песок, трясем сито, переходим от одного места к другому, стараясь нащупать наиболее богатые акульими зубами прослойки песков. И каждый раз с нетерпением ждем, что появится на блестящем дне нашей охотничьей снасти. Каждая настоящая охота еще и азартна, даже если она происходит в море, которого вот уже 100 миллионов лет не существует на Земле…

И все-таки пора заканчивать… А точнее, переходить ко второй части охоты, не менее, я бы заметил, интересной, чем первая.

Начнем с того, что разложим найденные зубы по кучкам. Вот тут будут лежать самые крупные, похожие на кинжалы. Вот тут — состоящие из трех лезвий, одного длинного и двух коротких по краям. Вот тут — плоские, треугольные, одна сторона которых похожа на пилу. А вот тут — маленькие, каждый из которых напоминает кончик острого шила. Сюда положим имеющие вид закругленных бугорков. А сюда те, которые ты сначала никак не хотел признавать за акульи зубы, плоские, почти квадратные «пуговицы» с морщинистой поверхностью…

Шесть видов! Ну, совсем неплохо для первого раза… А теперь попробуем представить, как могли выглядеть акулы Сеноманского моря. Сомневаешься, что это можно сделать, имея перед собой только их зубы?

Тебе, я думаю, знакома грустная детская сказочка о козленке, который, несмотря на строгие предупреждения, убежал-таки «в лес погуляти». И ты помнишь, что остались бабушке от непослушного героя, после его встречи с волками… Верно, «рожки да ножки». Вот это последнее выражение стало в русском языке олицетворением чего-то мизерного, совершенно незначительного. Однако, когда палеонтологу в слоях земных пород вдруг удается найти «рожки» или, скажем, «ножки» какого-то ископаемого животного, он безмерно счастлив и не считает, что это «ничего не значащий пустяк». Ведь уже в начале прошлого века французский исследователь Жорж Кювье по одной только косточке умел восстанавливать облик существа, давным-давно исчезнувшего с лика планеты.

Ж. Кювье был великим ученым. Нам с тобой, капитан, пока далеко до его знаний и умений. Но все же давай попробуем представить себе, хотя бы в самых общих чертах, как могли выглядеть некоторые хищницы Сеноманского моря. Их зубы таят в себе массу «информации к размышлению»…

Возьмем хотя бы зуб-кинжал. Им можно было разорвать жертву на части, выхватить из нее порядочный кусок. Значит, хозяйка такого оружия охотилась на крупную добычу. Большие по размерам обитатели моря, естественно, жили далеко от берегов, на глубоких местах.

Чтоб найти их в открытом море, догнать, атаковать, нужно было уметь очень быстро плавать. А значит, владелица зубов-кинжалов должна была иметь заостренную голову, обтекаемое, сжатое с боков тело, крупные мощные плавники, да и сама быть не маленькой. (Кстати, некоторые специалисты считают, что зубы, скажем, длиной 3 сантиметра имели акулы, от кончика носа до хвоста которых было не менее 10 метров.)

А вот — зуб-шило. Такими можно было только схватить добычу, чтоб потом проглотить целиком. Следовательно, жертвами акул с шиловидным оружием были мелкие существа, обитавшие в прибрежной зоне. А сами хищницы, тоже не очень крупными, едва ли достигавшими 3 метров. Они наверняка имели довольно плоское, приплюснутое тело. Это не только позволяло им легко проникать на мелководья, но и обеспечивало отличную разворотливость, очень необходимую при ловле мелкой, шустрой добычи. Заметь, что зубов, похожих на шило, мы нашли значительно больше, чем остальных, вместе взятых. Это говорит о том, что Сеноманское море в наших краях было очень мелким. Крупные акулы появлялись в нем только изредка.

Ну и, скажем, зуб-«пуговица»… С его помощью добычи не разорвать и не схватить. Но если что-то надо разбить, как кувалдой, раздавить, растереть? Тогда подходит. А что же могло быть добычей для акулы с такими зубами? Видимо, моллюски, раки, морские черви, жившие в известковых трубочках. Ну, а раз так, то скорость владелице зубов-кувалд была ни к чему, и она наверняка имела плоское широкое тело с закругленной, туповатой головой, на нижней стороне которой находился рот. Мы можем предположить, что большую часть времени пожирательница обитателей дна лежала, затаившись па грунте, и имела защитную окраску. С зубами-«пуговицами» от врагов, допустим, от морских ящеров или от своих же родственниц — хищных акул, не отобьешься…

Акулы древних морей в память о себе оставили в основном только зубы. Поэтому и имена этим хищницам палеонтологи дают исходя из особенностей устройства их оружия. Так, например, сеноманскую владелицу крупных зубов-кинжалов назвали кретоксирина, то есть «меловая с зубами, похожими на острые клювы». Ту, у которой зубы, как шило, назвали одонтаспис, то есть «змеезубая». А ту, у которой «пуговицы», — птиходус, что в переводе — «складчатозуб». (Кстати, дробящее оружие имели и ближайшие родственники акул — скаты.)

Иногда в отложениях древних морей попадается чешуя акул, обломки ихтиодорулитов («каменных рыбьих копий»), острых шипов, составлявших у некоторых хищниц основу плавников. Изредка удается найти обломки позвонков, которые у крупных акул при жизни пропитывались известью и позже окаменевали. Что же касается других частей скелета, то они, как правило, сразу же после смерти акулы разрушались, поскольку состояли из хрящевой ткани.

Когда за какие-то час-два «вылавливаешь» ситом из сеноманских песков добрую сотню акульих зубов, то невольно начинаешь подозревать, что море, покрывавшее наши края около 100 миллионов лет тому назад, кишело акулами. Однако этих хищных рыб было тогда едва ли больше, чем в морях современных. Дело в том, что материал, из которого было изготовлено оружие акул, чрезвычайно прочен. Их зубы при размывах песчаных толщ не истирались, и они, подобно фосфоритовым конкрециям, накапливались на морском дне. Так что те «угодья», где мы с тобой, капитан, только что «охотились», тоже своего рода коллекция, собранная морем, может быть, за многие сотни тысяч лет.

Кстати, охотиться на сеноманских акул можно не только в окрестностях села Нижняя Банновка, но и во многих других местах, где на поверхность выходят верхние слои песков, отложенных морем седьмого века мелового периода. На правом берегу Волги от Саратова до южных границ области. В окрестностях областного центра — в песчаных карьерах на Алтынной, Лысой, Увекской горах, за Поливановкой, около 38-й школы, у завода силикатного кирпича, за Торговым центром. Рядом с селами Багаевкой, Карамышкой, Языковкой, Ахтубой, с центральной усадьбой совхоза «Сергиевский», на Хопре у села Пады. Одним из самых лучших мест для знакомства с хищницами Сеноманского моря являются, вероятно, окрестности села Пудовкина на Волге. Специалисты, занимавшиеся там поисками, обнаружили зубы, принадлежавшие 29 видам акул!

Верхний слой песчаной толщи и фосфоритовое «многоточие» — второй замечательный «музей» фауны Сеноманского моря. Кроме зубов акул в нем можно увидеть многочисленные остатки костистых рыб, начавших в то время завоевывать моря и океаны планеты: чешую, обломки костей, мелкие зубы, а порой и очень крупные клыки энходусов, хищных рыб, обликом напоминавших современных щук, а по размерам и кровожадности, вероятно, не уступавших акулам. Встречаются среди фосфоритовых желваков обломки костей, позвонки, конические зубы морских ящеров и, конечно, множество разнообразных раковин. Здесь же немало небольших, напоминающих и формой и размерами семечки тыквы раковинок плеченогих — лингул, которые жили в песчаных норках на мелководьях Сеноманского моря.

В конце седьмого века соленые воды, так и не сломив упорства суши, лежавшей севернее нашей области, начали отступать и большая часть саратовской земли, вероятно, стала на какое-то время сушей. Последние «страницы автобиографии» Сеноманского бассейна были при этом уничтожены. От них остался только пласт фосфоритов. Размыв сеноманских песков продолжался и в начале следующего этапа истории, так что «черное многоточие» — это уже «летопись» и туронского века, названного так по имени местности Гурень все в той же Франции…

                                                                                         НАКОНЕЦ-ТО — МЕЛ!

Пусть всяко понимает всяк
Слогов и пауз двуединость,
Утайки маленький пустяк —
Заветной тайны нелюдимость.

Белла Ахмадулина

Я пригласил тебя, капитан, в Можжевеловый овраг не только ради «охоты на акул». Как ты теперь знаешь, этим мы могли бы заняться и где-то еще. Но берег Волги около горы Сырт и сама эта возвышенность — единственное место в Саратовской области, где можно видеть на поверхности земли «документы» всех веков, составляющих вторую половину мелового периода. И вот сейчас, стоит нам только поднять голову, как над «черным многоточием» фосфоритового слоя мы увидим мощную белую толщу, «написанную» уже в туроне, сменившем сеноман.

Почти 50 миллионов лет — всю первую половину мелового периода — шаг за шагом моря двигались на сушу, расширяя свои владения. Иногда они останавливались, даже немного отходили, словно для разбега, но затем снова шли вперед. И вот в восьмом веке мелового периода в соленых водах, разлившихся по континентам, вдруг в несметных количествах стали размножаться кокколитофоры — крохотные водоросли с кальцитовыми скелетиками. Остатки этих существ, вместе с небольшой примесью раковинок одноклеточных животных — фораминифер, накапливаясь в виде ила на дне, положили начало слоям горной породы, именем которой был назван целый период в истории планеты, связанный с небывалым нашествием морей.

Мел знаком нам с детства. Казалось бы, какие тайны могут храниться в белом кусочке, которым можно только писать или рисовать? Ведь если он состоит из скелетиков и раковинок, то именно они, размазываясь, скажем, по черной школьной доске, и оставляют белый след?

Все так… Однако известняк из отложений, допустим, Московского моря, если ты не забыл, тоже сложен в основном из остатков крохотных морских водорослей и животных. Но им ничего не напишешь, только доску исцарапаешь, так как он очень жесткий. А почему?..

Не морщь лоб, капитан! Я не требую от тебя ответа. Над этим вопросом десятки ученых ломали голову более ста лет. И только совсем недавно, когда были применены новейшие электронные микроскопы и тончайшие методы химического анализа, завесу тайны удалось несколько приоткрыть.

Оказалось, что микроскопические существа, заполонившие воды Московского моря в карбоне, имели скелетики и раковинки из арагонита, который по составу был таким же, как и кальцит, а по строению немного отличался. Падая на дно, частички арагонита превращались в кальцит и при этом сцеплялись друг с другом, образуя впоследствии прочный, жесткий известняк. А у тех водорослей и микроскопических животных, что расплодились в водах меловых морей, остовы и «защитные доспехи» сразу были из кальцита, и ил, слагавшийся из них, а затем превращавшийся в горную породу, перестройкам не подвергался, частички его не сцеплялись, а потому они и сейчас легко отделяются друг от друга, сообщая мелу мягкость и способность оставлять след на школьной доске.

Во многом продолжают оставаться загадкой и моря, в которых рождался мел. Долгое время ученые считали их очень глубокими, так как современные меловые илы отлагаются только в океанах, в нескольких километрах от поверхности воды. Однако это представление никак не вязалось с характером окаменелостей, встречавшихся в слоях мела. Эти остатки принадлежали животным, обитавшим на мелководьях. Да и потом, едва ли очень глубокими могли быть моря, разливавшиеся по континентам. Сейчас большинство исследователей склонно думать, что меловые илы могли осаждаться и там, где слой воды не превышал 50— 100 метров.

До сих пор не ясно до конца и то, какими были берега у многих меловых морей, сухими или, наоборот, — очень влажными. Загадкой является и то, почему именно в восьмом веке стали так бурно размножаться микроскопические водоросли — кокколитофоры? Было это связано только с увеличением площади морей, с их, скажем, температурой или это следствие бурных извержений вулканов в середине мелового периода? Ведь выбросив в атмосферу массы углекислоты, «огнедышащие горы» могли существенно расширить «пищевую базу» растений, вызвав резкое увеличение их численности, в том числе и в водах морей.

В общем, мел, оказывается, совсем не прост!..

Ну, хорошо… Теперь найдем в белой туронской толще промытый водой отвершек и начнем подниматься по нему, присматриваясь к кускам породы… Одни слои кажутся совсем безжизненными. В других окаменелостей много, но все они очень однообразны и видом своим напоминают обломки каких-то белесых костей… Но — кости ли это? Приглядись… Загадочные обломки сложены множеством плотно прижатых друг к другу призмочек кальцита. В костях животных такого не увидишь. И по форме обломки иные. Вот явно часть створки какой-то огромной раковины, вот кусок ее макушки, вот обломок, бывший когда-то замком, устройством створки. На нем — ряд углублений, ступы другой половинки раковины.

Перед нами остатки «защитных доспехов» крупных двустворчаток, из всех когда-либо обитавших в наших краях. Диаметр их раковин иногда достигал полутора метров! А толщина створок, судя по обломкам, трех сантиметров! Имя этих огромных моллюсков — «Иноцерамус ламарки Паркинсон», что в переводе значит «подобные черепичной крыше, названные в честь французского естествоиспытателя Ламарка, впервые описанные английским палеонтологом Паркинсоном». Они — представители многочисленного рода, включающего в себя более 700 различных видов, большинство из которых обитало в морях во второй половине мелового периода. И наконец, это остатки главных «маяков» Туронского моря!..

Гигантские размеры иноцерамусов, или иноцерамов, — не прихоть природы. Они давали возможность этим моллюскам безбедно жить на дне Туронского моря в условиях, очень похожих на те, что были в Московском бассейне карбона; тут тоже постоянно случались «известкопады», грунт состоял из топкого ила, а при малейшем движении воды поднимались облака известковой мути. В такой обстановке большая раковина — это не только гарантия, что моллюска не засыплет вдруг частичками кальцита, но и возможность забирать воду из слоев, что повыше, а стало быть, и почище. Однако у иноцерамусов раковина не просто стояла торчком, а располагалась под некоторым углом к дну, при котором большая и выпуклая створка надежно прикрывала вход в «дом». Кстати, наклонное положение давало возможность еще и опираться на очень небольшой участок грунта. И это тоже было очень важно.

Судя по «перекошенной» форме раковины, иноцерамусы жили на дне, прикрепившись к чему-нибудь надежному с помощью роговых нитей — бисуса. Этим «чем-то» могли быть участки уплотненного ила, обломки чьих-то раковин, скелетов, лежащие на дне конкреции. Ясно, что желающих жить на таких местах было предостаточно. И «наклонная поза» позволяла моллюскам предельно плотно заселять удобные клочки поверхности грунта.

Почему в слоях мела попадаются только обломки створок иноцерамусов и совсем нет целых? Нередко приходится слышать мнение, что раковины этих моллюсков были хрупкими. В это как-то не очень верится. Едва ли природа в таких массовых количествах выпускала когда-то «брак». Ясно, что при жизни иноцерамусов их раковины не должны были ломаться. Другое дело, что после смерти «владельцев» их «постройки» могли терять прочность, поскольку разрушались какие-то слои створок, скажем, перламутровый, конхиолиновый. И вот тогда, при размывах осадка на дне моря, а они наверняка случались, раковины могли ломаться.

Есть в белой толще остатки и других живых существ. Похожие на небольшие веретена ростры белемнитов актинокамаксов интермедия, раковины двустворчаток-спонцилюсов («позвонков»), грифей никитини… Если задержаться у меловых слоев подольше, то в них можно найти и еще кое-какие окаменелости…

Туронское море, придя на место своего предшественника, размыло часть песчаных «страниц», написанных в Сеноманском бассейне, добавило в фосфоритовый слой черных желваков, акульих зубов, раковин и окаменевших костей ящеров, а поверх этой «коллекции» стало отлагать светлые меловые илы. На западе нашей области они были с примесью песка и глины, поступавших с полузатопленного Воронежского острова. На востоке — с глиной, принесенной водой с какой-то недалекой суши. в конце века Туронский бассейн стал мелеть. Его дно основательно поднялось на западе и севере области, а в центре образовался даже обширный остров. В результате во всех этих местах о первом, по-настоящему «меловом» море можно теперь узнать только по белым галькам, темным фосфоритовым желвакам, характерным зубам акул и по многочисленным обломкам раковин крупных иноцерамов, уцелевшим при размывах.

Однако отдельные «страницы» туронской летописи кое-где и сохранились: на юге области, в окрестностях Вольска, в Заволжье.

                                                                                            САМЫЙ КОРОТКИЙ ВЕК

Вероятно, лучшее, что мы можем сделать, это стремиться к максимальному правдоподобию, не надеясь преодолеть все сомнения…
Энтони Хэллем

Слово «коньяк» известно во всем мире главным образом как название крепкого спиртного напитка. Произошло оно от имени небольшого городка, расположенного во французском департаменте Шаранта, жители которого когда-то придумали особый способ переработки виноградного сока и выдержки его в дубовых бочках. И только очень немногие знают, что в окрестностях города Коньяк кроме виноградников, винокурен и винных подвалов есть еще и разрезы земной коры, где в середине прошлого столетия ученый Кокен впервые сумел прочесть некоторые «страницы летописи» девятого века мелового периода и что этот этап истории планеты, в соответствии с геологическими традициями, тоже получил название — коньяк.

Век этот — самый короткий в биографии Земли. Его продолжительность всего один миллион лет. Но, как и положено, в течение его тоже происходило небольшое наступление морей, а затем — их очередной небольшой отход.

В наших краях никаких особых событий за это время вроде бы и не произошло. Сменив Туронское, Коньякское море разлилось примерно в тех же самых пределах и стало откладывать на своем дне почти такие же меловые илы. И вот это последнее обстоятельство долгое время не давало возможности четко определять, где в разрезах земной коры лежат туронские, а где коньякские слои, тем более что и те, и другие обилием характерных окаменелостей не отличаются. И более того, размывая отложения предыдущего моря, коньякское оставляло на месте и включало в свои осадки главные «маяки» турона — обломки крупных раковин иноцерамусов.

И только в 60-х годах саратовские ученые З. И. Барышникова и А. И. Кукуев, используя «микромаяки» — раковинки фораминифер, в ряде мест нашей области выделили из меловых толщ «страницы», созданные в коньякском веке. Так, в обрывах горы Богданихи, что около города Хвалынска, ими оказалась сложена «пачка» толщиной в 8 метров, лежащая на темно-серых глинах альба. Около села Елшанка Новобурасского района — 11 метров мела, хранящегося поверх тех же альбских глин. В Вольских карьерах — пятиметровый пласт писчего мела, лежащего выше туронской «летописи». В окрестностях села Пудовкина — полутораметровый слой известковистого песчаника, находящийся выше сеноманских песков и фосфоритов.

В Можжевеловом овраге, как мне известно, такое разделение не проводилось, и нам с тобой, капитан, поскольку работа с «микромаяками» требует особой подготовки, его не выполнить. Можем только предположить, что нижняя часть восемнадцатиметровой белой толщи, около которой мы сейчас стоим, сложена в восьмом веке, а верхняя — уже в девятом.

Не исключено, что граница между двумя «летописями» проходит там, где монолитный песчанистый мел сменяется слоем, состоящим как бы из крупных меловых галек. В этом месте видны следы множества нор, вырытых когда-то обитателями морского дна. Это — признак сильного обмеления, а может быть, даже и временного ухода соленых вод, которое могло происходить как раз на грани двух геологических веков.

Что же касается раздела между «страницами» коньякского и следующего за ним сантонского века, названного так по имени французской же деревушки Сантес, то его заметить не трудно.

                                                                                                          сантонские пороносцы

Прошедшее, как дно морское, узором стелется вдали…
В. Брюсов

…Вот он, этот рубеж! «Многоточие» фосфоритовых желваков, выделенных на светлом фоне меловой породы оранжевой полоской окислов железа. Не таких черных или серых округлых камушков, как мы уже видели, а зеленоватых от глауконита и светло-коричневых на изломе. Ниже их — множество полуразрушенных ходов донных жителей, а выше в породе — какие-то обломки, похожие на черепки древней глиняной посуды.

Найдем, где лежащий над фосфоритами слой немного размыт водой, и покопаемся в нем.

…Ну, вот! Теперь у нас в руках множество загадочных предметов. Одни из них напоминают бокалы, другие — блюдца, третьи — шляпки грибов. Есть и похожие на груши, на какие-то сросшиеся треугольники, есть и просто бесформенные комки с крупными дырками. Ну, прямо — абстрактные фигурки из мастерской какого-то скульптора-авангардиста!

Однако при всем разнообразии форм эти окаменелости объединяет одно: их поверхности покрыты отверстиями. У одних — крупными, у других — мелкими, еле различимыми. И поэтому ученые всей группе животных, скелеты которых мы видим, дали название — «порифера», что значит — «несущие поры» или «пороносцы». Чаще же их именуют просто губками.

Существа эти в прошлом, как и их потомки в современных морях, жили на дне, пропускали через себя воду, довольствуясь тем, что удавалось из нее отцедить. Появились первые губки, вероятно, более миллиарда лет тому назад. Их остатки встречаются в отложениях очень многих древних морей, но многочисленнее и разнообразнее всего пороносцы представлены в нижних слоях сантонской толщи. Не исключено, что в девятом веке для этих существ в наших краях сложились особо благоприятные условия, а может быть, обилие остатков губок тут связано с тем, что в Сантонском море их скелеты пропитывались фосфатами и, окаменевая, потом хорошо противостояли разрушению, а потому и сохранились в больших количествах.

В некоторых районах нашей области сантонских пороносцев еще очень много и потому, что там в свое время «составлялась коллекция», происходило накопление окаменелостей при размыве ранних «страниц летописи» девятого века. Образовавшийся при этом переполненный губками слой геологи так и называют «губковым горизонтом». Найти его можно в окрестностях Саратова, у Багаевки, Александровки, Полчаниновки, Карамышки и во многих других местах. На западе области — около Балашова, Падов, Большого Мелика. Палеонтолог Е. М. Первушов, который начал собирать ископаемых губок, еще будучи учеником 6-го класса, а сейчас является владельцем обширнейшей коллекции этих окаменелостей, считает, что в «губковом горизонте» можно найти не менее 200 видов сантонских пороносцев. Но вернемся к нашим находкам…

Назову тебе имена некоторых из них. Как и у многих других окаменелостей, у губок их названия в большинстве своем очень звучны и несут немалую информацию об их устройстве…

«Кубки» — это вентрикулитесы педестер, то есть «имеющие живот, полость на вершине и ножки для прикрепления к грунту». «Блюдечки» или «шляпки грибов-груздей» — цоэлоптихиумы субагарикоидэс — «имеющие полость и складки и почти похожие на грибы». «Булочки» — меандроптихиумы гольдфусси — «состоящие из изогнутых складок». Сейчас этих губок чаще называют этериджеями, в честь палеонтолога Этериджа. Бесформенные комки с крупными отверстиями, как бы окаймленными ободками, — полисцифии псевдоцоэлоптихиум — «многокубковые». «Чашечки» — мирмециоптихиумы — «имеющие складки такие изящные, словно их иссек из кости знаменитый древнегреческий мастер Мирмекид». Вот ведь как!..

В самых первых слоях сантонской толщи немало и других, характерных для десятого века окаменелостей. Раковины разнообразных двустворчаток, ростры белемнитов, причудливо изогнутые известковые трубочки-панцири морских червей, зубы акул.

Лежащая выше часть «летописи» сантонского века представляет собой однообразное на первый взгляд чередование серых и темных слоев пород, из-за чего разрезы, где они видны, кажутся полосатыми. Это подметили еще первые исследователи недр Поволжья и стали именовать толщу «полосатой серией».

Склон оврага, сложенный ею, высок и крут. Поэтому пройдем в глубь Можжевелового, до того места, где он раздваивается. Там по мысу, разделяющему две его ветви как раз по нужным нам слоям, поднимается тропинка…

                                                                  ПОЛОСАТАЯ СЕРИЯ САНТОНА

…Как много мы знаем!
Как мало мы знаем!..

Р. Рождественский

…Светлая полоска — темная… Светлая — темная… Светлая из глинистого мела или мергеля, темная — из сланцеватой глины… В светлых видны некрупные раковины двустворчаток, белемниты, скелеты губок, темные — почти безжизненны…

Шаг за шагом поднимаемся вверх. Каждая пара «полос», оставшихся позади, накапливалась в Сантонском море несколько десятков тысяч лет. Что отмечает смена мергелей глинами и глин — мергелями? Время от времени происходившие опускания дна моря? Какие-то изменения на окружающей суше? Эхо далеких столкновений литосферных плит? «Дыхание» океана? Вспышки вулканической деятельности, при которых небо планеты заволакивали тучи дыма, застилавшие солнце, когда без света гибли «изготовители кальцита» и на дно моря оседали одни только частицы глины? И затишья, во время которых небо прояснялось и жизнь вновь расцветала? А может быть, светлые и темные полосы, по которым мы поднимаемся, — отзвуки каких-то космических событий?.. Светлая — темная… Светлая — темная… Многого еще люди в истории своей планеты не знают…

Однако мы отвлеклись и пропустили момент, когда кусочки породы под нашими ногами начали поскрипывать более звонко, а следовательно, стали более жесткими. Ну-ка, посмотри!.. Темные полосы на тропинке уже не из податливой глины, а из твердого, похожего на кремень, аргиллита. Светлые — тоже явно не из мергеля… Новая порода, слагающая их, пальцев не пачкает, на соляную кислоту не реагирует, не рассыпается при прикосновении, а под ударами молотка раскалывается на остроугольные кусочки, которые смешно приклеиваются, если их прикладывать к кончику языка!..

Это опока…

Состоит она в основном из крохотных шариков минерала опала, одной из разновидностей кварца. Потому и не отзывается на кислоту. Между шариками и частичками глины и кварца, которые еще есть в опоке, много пустот, порода пориста, а поэтому легко впитывает воду и к языку липнет. А вот как она образовалась в свое время — это вопрос посложнее. И на него тоже пока точного ответа нет.

Одни ученые считают, что опока — осевший из морской воды химическим путем кремнезем. Другие думают, что это остатки видоизменившегося вулканического пепла, третьи — что это частички кремневых скелетиков микроскопических водорослей — диатомей, превратившиеся в опаловые шарики. Последнее мнение принимается большинством ученых. Его сторонники считают, что во второй половине мелового периода в теплых морях планеты во множестве появились кокколитофоры, у которых, как ты знаешь, остовы были кальцитовые. А в холодных бассейнах — диатомей с кремневыми остовами, так как из воды, имеющей низкую температуру, кальцит извлекать трудно, а кремнезем много легче.

А теперь давай подумаем… Внизу, в начале подъема, светлые полосы были из мергеля, здесь они — из опоки. Не значит ли это, что сначала вода в Сантонском море была теплой, а потом стала холодной?.. Похоже, что так!.. Но объяснений этому тоже имеется несколько. Вот наиболее распространенное.

В начале сантона соленые воды, отошедшие было в сторону океана Тетис, вернулись на южную половину Русской платформы, образовав здесь теплое море, по очертаниям похожее на предыдущее, Коньякское. Однако вскоре опустилась та часть суши, где находились остатки Уральских гор. Через образовавшийся пролив течения из холодного Западно-Сибирского бассейна проникли в наше море, снизив в нем кое-где температуру воды. В этих местах диатомеи сменили кокколитофор, и на дне там стали отлагаться кремневые илы, позже ставшие опоками.

В наших краях, лежавших тогда под водой у северного края Южного Русского моря, тогда происходило следующее. На западе по мелководьям отлагались пески, приносимые с начавшего снова подниматься Воронежского острова. Через центр области с севера на юг тянулась широкая полоса с глубинами в 100–150 метров, где вода была холодной, жили диатомеи, а на дне оседали кремневые илы. Севернее Саратова, там, где сейчас находится Новобурасский район, располагался обширный остров. А на маете Базарного Карабулака, Вольска, Хвалынска и почти всего Заволжья море было теплым, там толщу вод продолжали занимать кокколитофоры и илы образовывались меловые.

…На 25 метров поднялись мы над «многоточием» зеленоватых фосфоритов, отмечающих начало летописи десятого века. Но сантонские «страницы» еще не кончились.

Тропинка, взобравшись на пятиметровую толщу коричневатых песчанистых опок, отмечающих какое-то значительное обмеление моря, затем набирает еще 22 метра высоты по чередующимся опокам и окременелым глинам-аргиллитам.

Выйдя из оврага, оказываемся под северным склоном Сырт-горы. Поднимаясь и по нему, мы могли бы в промоинах и небольших овражках найти «страницы» летописей еще двух веков мелового периода и описание начала следующей, кайнозойской эры. Какие-то интересные «документы» мы могли бы встретить и на южном склоне горы, где обнажения лучше. Но сейчас я хочу, капитан, предложить тебе ненадолго перенестись на палубу вон того теплохода, который плывет вверх по Волге. Он доставит нас в северную часть области, где, как я уже не раз упоминал, «сочинения» меловых морей выглядят совсем не так, как в окрестностях Нижней Банновки…

                                                                     САМЫЙ БОЛЬШОЙ РАЗРЕЗ САРАТОВСКОЙ ЗЕМЛИ


Что делать, когда плывешь на теплоходе по реке? Странный вопрос? Ну, да… Естественно вроде бы ждать, когда, как говорится, прибудешь в нужный тебе пункт. Но ведь ждать — это всегда скучно!.. Конечно, можно что-нибудь читать, болтать с попутчиками, спать, слушать музыку. Мало ли что еще можно придумать, чтоб время шло побыстрее!.. А если посмотреть на то, мимо чего плывет теплоход?..

Сразу скажу, смотреть на берега интересно, когда ты к путешествию готовился. Земля за бортом — не экран телевизора, на котором тебе какие-то замечательные уголки планеты покажут и издали, и вблизи, и пояснят все, и даже за тебя, порой, повосторгаются красотами и богатствами. Здесь все иначе…

Что за село на берегу? Нужна карта… Что там на круче за памятник в виде самолета, устремившегося ввысь? Нужен путеводитель… Что это люди делают около каких-то странных машин? Эх, если бы бинокль был!..

Берега Волги — это еще и замечательный разрез земной коры. Самое грандиозное, протяженностью в четыре сотни километров обнажение пластов пород в наших краях. Но чтоб хоть что-то понять в открывающихся глазам разнообразных слоях, то поднимающихся из-под уреза воды, то круто падающих вниз, то расширяющихся, то таинственным образом исчезающих, надо иметь под рукой, как говорят геологи, профиль, схему, показывающую, в каком месте какие породы выходят, а еще лучше — геологический путеводитель…

Нам с тобой, капитан, сейчас проще. После прогулки по Можжевеловому оврагу мы легко можем угадать, что зеленовато-серая полоса у самой воды — это история схватки наступавшего около 100 миллионов лет тому назад моря с непокорной сушей, которая тоже тогда пыталась возвыситься. Белая лента выше — память об удивительном времени, когда в теплой соленой воде вдруг появилось множество крохотных водорослей-кокколитофор. «Полосатая толща» — след вторжения холодных течений и расцвета других микроскопических существ — диатомей. А вот выше — лежит что-то незнакомое… Это — «летопись» века, который пришел вслед за сантоном, кампанского, названного так по местности Кампань, или Шампань, во Франции…

Теплоход идет недалеко от берега, и даже без бинокля над двумя «полосатыми толщами» десятого века можно заметить серо-зеленую полоску. Ее ширина всего около метра, но это важный «документ». Слой песчаника, который не просто начинает летопись одиннадцатого, но и подсказывает: новому кампанскому морю пришлось 83 миллиона лет тому назад отвоевывать у суши какие-то территории, утраченные его предшественником. А значит, на рубеже двух этапов истории было традиционное отступление, а затем и наступление соленых вод в этих местах.

А выше мы видим… опять «полосатую серию»?

Да, чередование светлых и темных слоев. Более того, скажу тебе, что и состоящих из таких же опок и кремнистых глин. Но только это уже не сантон. Новый «слоеный пирог», как говорится, «пекся» в другой «печке». Об этом четко свидетельствуют находящиеся в породах толщи ростры белемнитов, которые являются главными «опознавательными знаками» для «страниц» одиннадцатого века мелового периода.

Ну, а то, что новая «полосатая серия» внешне очень похожа на сантонскую, нам подсказывает: в чем-то два моря, отделенные друг от друга сотнями тысяч, а может быть, миллионами и несколькими лет, были схожи.

И на самом деле, глядя на палеогеографические карты, составленные геологами, можно заметить: Сантонское и Кампанское моря занимали примерно одну и ту же территорию. Оба были заливами южного океана, но имели связь с холодным ЗападноСибирским морем. В кампане, как и в предыдущем веке, запад нашей области представлял собой прибрежные мелководья с песчаным дном, в центре по-прежнему проходила полоса холодной воды, где обитали диатомеи, восточнее располагалась теплая зона с кокколитофорами. Севернее Саратова, вероятно, все так же находился остров.

Однако в кампане кое-что и изменилось. Слои пород этого века содержат больше кварцевых, слюдистых и глиняных частиц. Они поступали с северо-запада, где берег моря приблизился к нашим краям. Опоки и кремневые глины кампана в общем более темные. Некоторые исследователи склонны считать, что причиной тому дым и тучи вулканического пепла, которые в этом веке чаще заволакивали небо, поскольку более буйно вели себя «огнедышащие горы», стоявшие у южной окраины Русской платформы. Прибавилось в породах кампана и известковых частиц, так как потеплела вода, в которую меньше стало проникать холодных течений из Западно-Сибирского бассейна.

Последнее сказалось на обитателях нового моря. Судя по окаменелостям, они стали заметно разнообразнее и «прибавили в росте». В кампанских слоях встречаются ростры довольно крупных белемнителл мукроната — «остроконечных стрелок» и слегка приплюснутых белеменеллокамаксов маммилатус — «пухлых белемнитоподобных», солидные раковины двустворчаток пикнодонт везпкулярис — «частозубых, похожих на пузыри», одна створка которых действительно основательно вздута и имеет характерную плоскую площадочку около макушки. Нередки обломки губок ризопотерионов цервикорнис — «похожих на сосуды, стоящие на ножках вроде корней и напоминающих оленьи рога». (В породе эти окаменелости очень похожи на серые окаменевшие кости.) В отложениях одиннадцатого века снова встречаются плеченогие, одиночные кораллы и даже обломки раковин аммонитов-пахидискусов — «толстых дисков».

Изредка в песчаниках предпоследнего века мелового периода встречаются и кости морских ящеров. Среди них — характерные позвонки, один торец у которых вогнутый, а другой — выпуклый. Они принадлежали представителям новой группы пресмыкающихся — мозазаврам, имевшим длинное змеевидное тело, ласты, голову, как у ящерицы, но с челюстями, усаженными огромными зубами. Эти чудовища, длина которых превышала иногда 15 метров, вероятно, стали в конце мелового периода новыми «тиранами морей» и составили в этом конкуренцию плезиозаврам и ихтиозаврам.

«Страницы» кампанской летописи можно встретить в очень многих местах волжского берега, в Саратове на Лысой горе, около Широкого Карамыша, Невежкина, Малой Сердобы, у Нечаевки и Мизино-Лапшиновки, в Вольске и Хвалынске.

… А теплоход между тем скользит по водной глади дальше. Остается за кормой Осиновое Лбище, почти стометровая круча, упираясь в которую, великая река вот уже тысячи лет вынуждена поворачивать, образуя излучину. Единственное, видимо, в наших краях место, где вот так, в одном обрыве можно сразу видеть слои пород пяти геологических веков!

…Проплыли село Золотое. Теперь река изгибается в другую сторону. Правый ее берег становится ниже, в нем остаются слои только одного-двух веков, а «страницы» других видны уже в оврагах, прорезающих склоны приволжских венцов, отступивших от воды.

У Дубовки в береговом обрыве виден «полосатый» сантон. У Кондакова — его вытесняет вверх белая толща турона и коньяка. У Ахмата появляется снизу зеленоватый сеноман. У Сосновки — темно-серый альб…

А вот и уже знакомая нам Увекская гора, Саратов, а за ним в глубине обширный массив Лысой горы, ближе к берегу — Соколовой… И снова теплоход уходит к луговой стороне. К правому берегу он возвращается, миновав город Маркс. Отсюда, от величественного Хлопкова бугра, на 50 километров вверх по реке тянутся Змеевые горы.

Не ищи здесь знакомых «страниц», капитан! «Сочинения» морей, в которых мы побывали, лежат тут в недрах земли. Перед нами летопись первых миллионов лет уже кайнозойской эры, с которой нам вскоре предстоит встретиться; слои, которые ниже по течению реки располагались на самых макушках гор, а тут «просевшие» на две с лишним сотни метров.

Но вот уже видно и село Рыбное… Смотри! Слои кайнозойской эры резко поднимаются по разрезу, а в береговых обрывах снова видны «сочинения» мезозойских морей. Но как они выглядят! Все «страницы» одинаково белые, и издали невозможно понять, какие когда написаны!..

Ну, что же… Придется познакомиться с ними поближе…

                                                                                    МЕЛ, МЕЛ, МЕЛ…

Если бы не горные породы, история Земли осталась бы неизвестна нам…
Р. Ф. Флинт. История Земли

Четыре шлейфа белесого дыма тянутся с правого берега Волги к луговой стороне. Два из них начинаются ниже Вольска, если считать по реке, два — выше. В начале каждого — цементный завод. Около заводов — карьеры.

Выберем тот, что расположен выше других, — у завода «Коммунар».

Мел. Он слагает стенки огромного полуцирка, выработанного в верхней части высокого берега зарядами взрывчатки и стальными зубами машин. Сначала разрез действительно кажется однообразно белым. Но стоит походить по гигантским ступенькам карьера, приглядеться, потрогать породу руками, постучать по ее кускам молотком, и окажется, что мел-то тут разный. У каждого слоя свои оттенки, примеси, прочность, окаменелости.

Вот самые низы выработки. Порода в них чуть желтоватая, жесткая, распадающаяся на отдельные «листки». В ней много некрупных кругловатых раковинок плеченогих, зубов акул, попадаются панцири морских ежей, но главное — масса створок разных иноцерамусов и их обломков. Так это же знакомый нам турон!..

Выше зеленовато-серый плотный пласт мела. Иногда в нем встречаются небольшие сердцевидные панцири морских ежей-микрастеров («звездочек»). Скорее всего это — коньяк. Еще выше — белая, но какая-то грязноватая, что ли, толща, где пласты жесткого окременелого мела переслаиваются с зеленоватыми мергелями. В нижней ее части — мелкие черные желвачки фосфоритов и много знакомых нам губок сантонского облика.

А у верхней кромки карьера — чуть сероватый, пачкающий руки мел. В нем много крупных панцирей «яйцевидных» морских ежей, а главное — попадаются ростры белемнителл мукроната. Значит, это «страницы» кампана.

Итак, четыре геологических века смотрят на нас со стен карьера. Без малого 20 миллионов лет слагались вскрытые им слои. И все они в основном состоят из крохотных, неразличимых невооруженным глазом обломков скелетиков водорослей-кокколитофор. Но удивительно еще и вот что. В других местах нашей области за это время не раз пески сменялись глинами, глины — кремнистыми илами, илы — известковистыми осадками. А тут постоянно отлагались частички кальцита, ставшие потом мелом.

Почему же эти места обходили стороной, скажем, струи холодных течений? Почему сюда ни разу не доползали пески, не приплывали в сколько-нибудь значительных количествах частички глины от устьев рек, от размываемых морем берегов? Может быть, этот район прикрывали, защищали какие-то острова, мели, заросли морских трав? Но почему здесь не оседал и вулканический пепел? Может быть, его относили в сторону более-менее постоянные ветры? Или он, не достигая дна моря, растворялся?..

Здесь, в карьере завода «Коммунар», мы видим не всю меловую толщу, которая слагает высокий правый берег Волги у Вольска, а только ее половину, примерно 55 метров. Остальные 60 можно найти в другом карьере, расположенном ближе к городу, около завода «Большевик»…


 

                                                                                          ПОСЛЕДНЕЕ МОРЕ МЕЗОЗОЯ

А море уже не грохочет,
А шепчет, притихшее, мне
О том, что творится в его темноте,
В глубине…

Расул Рза

…Мел в этом карьере белее, чем в предыдущем. Он здесь очень чист, на 98 процентов состоит из кальцита, и только в самых верхних слоях, которые отдают желтизной, к нему примешаны кремневые частицы. И еще — вся эта грандиозная толща сложена из остатков живых существ, оседавших на дно моря в течение всего одного геологического века, маастрихтского, названного так по имени города Маастрихт, стоящего в Нидерландах, недалеко от границы с Бельгией.

Слон пород в карьере, хранящие историю восьми миллионов лет, нельзя сказать, что уж очень переполнены остатками обитателей последнего мелового моря, однако окаменелости тут разнообразны. И, поработав серьезно, здесь можно собрать обширную коллекцию.

В ней обязательно окажутся изящные ростры белемнелл ланцеолята — «ланцетовидных стрелочек», главных «маяков» Маастрихтского моря. Будут и морские ежи: крупные яйцевидные и небольшие, похожие на пупырчатые бублики диадемиды — «подобные диадемам, венцам владык». И конечно, остатки разнообразных аммонитов: нормально закрученных и полуразвернутых дискоскафитов — «дисковидных крючков», и совсем развернутых бакулитов — «палкообразных», раковины которых достигали в длину метра. И вероятно, похожие на небольшие колеса ядра раковин наутилусов, прямых потомков первых головоногих, «догадавшихся» когда-то свернуть спиралью свои громоздкие конические «дома».

В маастрихтских слоях часто встречаются крупные раковины грифей пресинцови, мелких плеченогих, разнообразные трубочки морских червей, одиночные кораллы, остатки морских лилий.

Интересно было бы побывать в карьерах и других цементных заводов. Если ты, капитан, когда-то соберешься это сделать, то сначала посети Вольский краеведческий музей. Экспонаты его геологического отдела собирала в течение нескольких десятков лет Мария Никитична Матесова, посвятившая изучению недр этих мест всю свою жизнь. Как и К.И. Журавлев, она не была профессиональным геологом, но увлеченность, желание познать тайны прошлых эпох, рассказать о них своим землякам дали ей силы самостоятельно постичь основы геологической науки и стать знатоком древнейшей истории своего края. На собранные ею материалы не раз ссылались в своих трудах многие ученые, о ее работах знал академик А.Е. Ферсман. В честь заслуг Марии Никитичны перед отечественной геологией доктор наук Д.П. Найдин одному из описанных им белемнитов дал имя «Гониотевтис матесове Найдин», что значит — «Угловатораковинный Матесовой».

Перу М. Н. Матесовой принадлежит несколько брошюр, с которыми ты тоже можешь познакомиться в музее. Там же ты увидишь схемы, карты, коллекции. Они помогут тебе правильно выбрать маршруты твоих экскурсий, а потом и определить твои находки.

Знакомиться с «меловыми страницами» маастрихтского века можно не только в Вольских карьерах. Эти «документы» видны в оврагах, на склонах гор, в больших и малых каменоломнях — повсюду в Вольском и Хвалынском районах, на юге Базарно-Карабулакского. Есть они и в Заволжье: в основании массива Три Мара, на севере Марксовского района, где их вскрывают небольшие карьеры; в окрестностях Озинок и у станции Чалыкла. На самой границе с Казахстаном стоит Меловая гора, сложенная, как это следует из самого ее названия, пластами мела.

Меловые илы в двенадцатом веке оседали на дне моря почти во всей восточной половине нашей области. Здесь Маастрихтский бассейн был наиболее глубок. Совсем иная обстановка существовала тогда в другой части саратовской земли. Несмотря на то что соленые воды в конце мелового периода стояли так высоко, как никогда до этого, крайний запад области все-таки был сушей. С нее на прибрежные мелководья реки выносили песок и глину. Песок, как ты теперь понимаешь, оседал недалеко от берега, а частички глины плыли на восток и, опускаясь на дно, образовывали илы, ставшие потом мергелями. Их мы сейчас увидим…

                                                                                                        У ВАЖНОЙ ГРАНИЦЫ

Мы можем продолжить вопросы, но не продвинемся ни на шаг вперед. Остается только примириться с тем, что объяснений пока нет…
Арчи Карр

Саратов. Лысая гора. Нередко ее еще называют Вокзальной или Завокзальной. Нижняя половина этой возвышенности сложена осадками последних меловых морей примерно за 45 миллионов лет. Когда-то на ней было немало обнажений, в которых «летопись» этого времени очень хорошо просматривалась. Сейчас склоны горы основательно застроены, старые карьеры засыпаны или замусорены и «окна», сквозь которые можно было бы «заглянуть внутрь» возвышенности, к сожалению, редки.

Так, «документы» сеноманского века видны, по сути дела, только в одном месте, выше Клинического поселка, слева от дороги, ведущей на Кумысную поляну. Здесь выходит самая верхняя часть желтовато-зеленоватой песчаной толщи, содержащая зубы акул и остатки разнообразных костистых рыб. Тут же виден фосфоритовый слой, а чуть выше — крупный ожелезненный песок, меловые гальки, окатанные обломки раковин иноцерамусов и фосфоритизированных губок — то, что осталось после многочисленных размывов от туронских, коньякскнх и частично сантонских «страниц». Еще выше — небольшой участочек «полосатой серии» сантона.

Еще один клочок этих чередующихся темных и светлых слоев виден в другой части Лысой горы, расположенной за автовокзалам, справа от улицы Дружбы. Это — часть стенки старого, застроенного ныне карьера.

Чуть подальше, в конце Карельской улицы, есть овражек, поднимаясь по которому, можно заметить края огромных глыб зеленоватого от глауконитовых зерен песчаника, смещенных древними оползнями. Это — «обрывки страниц» кампанской летописи, содержащие массу белемнителл, белемнеллокамаксов, пикнодонт, губок-ризопотерионов. Здесь иногда встречаются и кости морских ящеров. Выше можно заметить опоки и кремнистые глины этого же века. Некоторые слои их хранят следы ходов, прорытых когда-то в иле обитателями морского дна.

А вот еще выше видна стенка старого карьера, срезающая край горы. Там когда-то брали сырье для бывшего Саратовского цементного завода. Поднимемся туда…

Нижние слои выемки сложены сероватой и чуть зеленоватой, пачкающей пальцы породой. В ней примерно поровну известковых и глиняных частиц. Это — мергель. Здесь во множестве попадаются ростры ланцетовидных белемнелл — четкий сигнал, что перед нами летопись последнего века мелового периода. Верхние слои карьера — жестче, почему и образуют крутую стенку. В них уже довольно много песчинок.

Поднимемся чуть выше карьера и пойдем по южному склону горы. Идти тут неудобно, согласен, но нам обязательно надо сейчас узнать, что лежит над песчанистыми мергелями. Вот небольшая промоина, и в ней виден зеленоватый известковистый и глинистый песчаник. В его слое — крупные раковины грифей пресинцови. Значит, это все еще «страница» Маастрихта. Еще чуть выше… совсем другая порода?.. Верно, кремнистые глины и опоки… Командуй «стоп», капитан! Мы на очень важной границе!..

Здесь кончаются сразу — маастрихтский век, меловой период и мезозойская эра. Здесь начинаются — эра кайнозойская, палеогеновый период и… а вот какой век, я тебе точно сказать не могу. Может быть, датский, может быть, танетский, может быть, сызранский. На этот счет у специалистов единого мнения пока нет. Здесь, наконец, прерываются родословные очень многих древних существ. Кокколитофоры, аммониты, белемниты, морские и летающие ящеры, динозавры, и еще многие не смогли преодолеть этот рубеж. А ведь они были «владыками мезозойской эры», цветом ее природы! В слоях, лежащих выше зеленоватого песчаника, их следов уже нет…

Почему так случилось? Существует множество различных предположений. Я на них сейчас останавливаться не буду, хотя соблазн и велик. Перечисление гипотез, пытающихся объяснить причины Великого вымирания, ты сам найдешь в других книжках или популярных журналах. Скажу только, что ни одна из предложенных теорий пока не считается бесспорной.

Ну, а обращу я твое внимание, капитан, на «пограничную породу». Это — песок. Значит, берег моря на рубеже двух эр был уже совсем рядом. Море уходило. А так как лежащие выше песка кремнистые породы образовались не в первое же тысячелетие нового, кайнозойского этапа истории, то мы можем считать, что здесь — очередной пробел в каменной летописи, какие-то «страницы» ее вырваны, и, следовательно, на какое-то время центр нашей области после мезозоя стал сушей.

Добавлю, что и запад — тоже, и большая часть Заволжья. А море тогда было только на крайнем юго-востоке саратовской земли.

Ну, что же, капитан! Командуй отплытие. В который уже раз нашему кораблю предстоит догонять ушедшие привычным путем соленые воды!..


 

Просмотров: 1262

Оцените статью: 1 2 3 4 5

Комментарии к этой статье:

Добавить Ваш комментарий:

Введите сумму чисел с картинки